– М-да, – отозвался Эдуард, привыкнув к Лериной социальной деревянности и не обижаясь. – Ну, спасибо, хоть не стала ругаться, что у меня форма мятая.
Ханчария сумел протиснуться между машинами и повернул. Эдуард не мог пошевелиться в пробке и связался с параллельной группой, передав им слежку.
– С Учителем виделся?
– Да… Так, парой слов перекинулись.
– Знаешь… Он как будто в тебе разочарован, что ли.
– Да не разочарован он. Просто ты у него любимый ребенок, который на него до сих пор щенячьими глазами смотрит. А я вырос, я с ним и поспорить могу.
– О чем с ним спорить?
Эдуард встревоженно повернулся к Лере, точно распознав некую беду.
– Ты когда-нибудь пробовала свою точку зрения отстаивать? С начальником, с учителями? Они тебе правило, а ты им: «Пошел к черту».
– Ты не поверишь, но в старших классах я была той еще оторвой. А один раз так поругалась с мамой после родительского собрания, что из дома убежала.
Пробка встряхнулась, как истомленное со сна животное асфальтовой саванны.
– Да, я ж помню, ты нормальная была… А вот не помню, что потом случилось.
– Да ничего. Привыкла.
– К чему?
Лере трудно было объясниться – она выражала лишь то, что лежало на поверхности.
– Я, наверное, пыталась чего-то добиться… доказать.
– А что, не добилась? – недоуменно уточнил Эдуард.
– Может, и добилась… Да что толку, если я сама это не ценю, – говорила Лера, не осознавая, что говорит. – Я тогда протестовала, что мир… вот такой. Не мой. Не отзывчивый. Ломала его, крушила! Чтобы содрать заколоченные доски и увидеть что-то настоящее. А там, под доской, кирпич, а под кирпичом – старые газеты. И потом, в каком-то возрасте, ты застреваешь. Что бы ты отныне ни делал – следующим утром это снова ты со своим гастритом, навязчивой мыслью о случившемся в детстве позоре, и лучшее, чего ты ждешь от жизни – бокал вина в конце недели.
– Мою речь забрала… – пробурчал Эдуард, болезненно нахмурившись. – Вот ты иногда кажешься такой наивной, что только обнять. А иногда прямо сукой. Старость…
– Да какая старость, это задолго до старости начинается! Все эти стремления как-то ярко жить, покорять вершины – это посттравматическое после детства, когда спичечный коробок с дохлым жуком вмещал целый мир.
– А теперь ты и есть этот дохлый жук. И иногда тобой трясут возле уха. Я тут в сети отыскал молодую вдовушку, с которой у меня когда-то в первый раз случилось – представляешь, уже на пенсию собирается. Старость, Лерка, – повторил Эдуард с твердой мрачностью. – И мы с тобой безнадежно ею больны.
Они нагнали Ханчарию у торгового центра и перехватили наблюдение. Изображая приятно проводящую время пару, они провожали объект в алкомаркеты («Для себя берет», – прокомментировал Эдуард), кондитерские («Для детей») и отделы женского белья («Для любовницы»).
СКАЧАТЬ