О, как мне больно от этого, как больно! Не ненавидьте меня! Ведь тогда и я возненавижу и соглашусь: «Какой у нас выбор, кроме того, чтобы победить вас всех?» Ты кого-то из нас ненавидишь?
Да всех вас.
Знаешь, мне нравится в спорах пробиваться сквозь нежелание слушать. Вылезает в знакомом поклонник «совка» – я ему рассказываю о помогавших в госпиталях царских дочерях. Девочки делали это искренне, а их расстреляли потом в подвале. Или наоборот: заговаривает антикоммунист – я привожу в пример политрука Киселева, который по лесам и болотам девяносто дней вел людей к спасению. Человек на мгновение теряется, его мысль начинает вертеться, как злой хорек.
Его поражает, когда люди, которых он всей душой ненавидел из-за наносного: нации, профессии и тому подобного, оказываются… людьми! Самыми привычными. Маленький факт сбивает его с толку: а что же, может, и неправильно я радуюсь убийству человека? Он, оказывается, был способен на добрый поступок, это жило в нем, это могло быть развито. А его вместо этого – убили, целиком, закопали хорошее вперемешку с плохим.
В детстве маму обожаешь, в пубертате доводишь ее до слез, в зрелости сожалеешь, что мало уделял ей внимания. И это к самому дорогому человеку столько путаницы! А вы раз и навсегда решаете: этого в расход, к этому без жалости…
– А доктор Менгеле однажды наверняка спас котенка.
– Да. И в этом был и его шанс. Но видишь, что произошло? Ты заговорил о человеке, о котором я даже не упомянул. Заметавшаяся система «свой-чужой» пытается взять хоть кого-то в прицел. Нам совсем не хочется узнавать другого человека. Потому что если заглянуть в душу любого мерзавца, то она окажется пугающе знакомой. И судьбу убийцы от судьбы праведника отделяет не пропасть, а несколько случайных колдобин на одной и той же дороге. Люди видят флаги, форму, слышат язык – а человека не видят и не слышат.
– Это понятно. Если человек в военной форме, то, скорее всего, он тебя тоже не склонен видеть и слышать.
– Да! Но получается, что мы все носим эту невидимую форму и стреляем без раздумий.
Эдуард замолчал, вдохновенно и мрачно задумавшись, как проповедник, вещающий с костра. Пьяная Лера завороженно смотрела на него. Она бы, наверное, ни о чем не смогла говорить с такой верой в спасительную силу своих слов.
Но у Гоши к Эдуарду было иное отношение.
– Ты же осознаешь, что, пока твой знакомый пытается через споры с тобой убедить себя, что был прав, когда уехал, ты пытаешься через споры с ним убедить себя, что прав, никуда не уезжая.
– А? Да что ты понимаешь…
– Ну чего ты разошелся? Как будто перед отъездом я тут все керосином полью и подожгу.
– Да потому что ты такой же! И уже кого-то или что-то здесь ненавидишь! Я не вижу, что ли? Я тебе рассказываю, СКАЧАТЬ