Иван Яковлевич исключительно для приличия умылся, причесал свою бородку и, усевшись перед столом, открыл банку с солёными огурцами, налил себе рассолу в гранёный стакан, придерживая указательным пальцем огурцы, устремившиеся было за рассолом и, сделавши значительную благостную мину, принялся пить. Рассол был горько солёным, но, вливаясь в раскалённую перегаром утробу Ивана Яковлевича, он превращался в живительную влагу. Довольно крякнув после последнего глотка, Иван Яковлевич вытер тыльной стороной ладони правой руки губы, и, торопясь, протянул руку к блинам. Взяв лежащий на блюде блин, нежно охватывающий начинку, Иван Яковлевич обмакнул его в растопленное сливочное масло, и собрался, было отправить его в рот, как Прасковья Осиповна сказала ему: «Сколько раз тебе, нехристю, говорю! Даже после перепоя веди себя по-людски! Я же ещё не села за стол а ту уже жрать набросился! И за что послал мне господь такое наказание?».
Иван Яковлевич тяжело вздохнул, но подчинился, положив блин на тарелку перед собой. Прасковья Осиповна была женщиной довольно крупных размеров, тяжела на руку, но страшнее любого её физического воздействия Иван Яковлевич страшился её морального давления. Нередко в кругу своих приятелей он говаривал по этому поводу: «Как начнёт меня пилить, так конца и края нет – всё пилит и пилит, пилит и пилит! Всю стружку снимет, а потом как за нутро примется – так хоть вешайся! Но, думаю, и это не поможет». Поэтому Иван Яковлевич, ощущая при этом ещё и некоторую вину за вчерашнюю пьянку, покорно положил блин на тарелку, и только тут заметил, что блин этот значительно отличается от своих собратьев, аппетитно лежащих ровной поленницей на блюде посередине стола. Он был длиннее и толще их. К тому же начинка блина была упругой, в то время как остальные блины даже с виду выдавали все признаки наличия внутри себя творога.
Прасковья Осиповна была известной мастерицей на всякого рода розыгрыши – то в пельмени монетку положит («на счастье, чтоб ты подавился, Ирод проклятый»), то в какой-нибудь пирожок вместо капусты солёного огурца подпустит, поэтому Иван Яковлевич ковырнул ножом осторожно блин, а потом осторожно пощупал пальцем: «Плотное! – сказал он сам про себя, – что бы это такое было? Опять жена какой-нибудь сюрприз приготовила».
Он развернул блин и вытащил…
Ну как мне, читатель, объяснить тебе, что вытащил Иван Яковлевич? Сто пятьдесят лет назад такой же Иван Яковлевич вытащил из свежеиспечённого хлеба нос, а наш герой вытащил из испечённого блина с творогом не нос, а очень даже прескабрёзную часть мужского тела, которую мы, в целях удовлетворения растущих запросов на самоцензуру, будем в дальнейшем называть: «не нос».
Итак, Иван Яковлевич вытащил «не нос» и руки опустил; стал протирать глаза и щупать: «не нос», точно «не нос»! И ещё, казалось, как будто чей-то знакомый. Ужас изобразился в лице Ивана Яковлевича. Но этот ужас был ничто против негодования, которое овладело его супругою.
– У кого это ты, зверь, СКАЧАТЬ