– Да, – подтвердил Маккеон. – Он даже сказал, между прочим, что дочь у него – единственная. Очень красивая девушка. И на вас она очень похожая. Я бы даже подумал – сестры. Но она и с отцом похожая. Черты у них одинаковые.
– Мой бог… – простонал Маклохлан, наконец осознавший истину.
Режина, едва не падая, взмолилась: «Прошу вас, поехали…»
– Куда?! – вопросил Маккеон.
– Туда, где вы их оставили!
* * *
Верона, чьи ощущения менялись с каждым мгновением, осознала к тому моменту – когда уже выбрала сладкое – тирамису – классическое, что не помнит об Арвеарте и пребывание в Дублине вместе с отцом – счастливым, почти беспрерывно смеющимся, кажется ей естественным – словно так оно и должно быть. Коаскиерс, эртаоны, Эркадор, порталы и «Ястребы» – всё это вдруг осело на самое дно сознания и казалась ей сновидением – интригующим и возбуждающим, но только лишь сновидением, а не частью её реальности. Реальной была Ирландия, шумный солнечный Дублин, такси, что пропахло куревом, ржавопенный и горький «Гиннесс» и тарелка с тушёной бараниной. «Я не хочу возвращаться» – думала она с болью, порождённой тем осознанием, что судьбы не выбирают и что надо смириться с мыслью, что всё это прекратится, прекратится довольно скоро, и что счастье их – на исходе, и отец её снова станет всего лишь «экдором проректором», которого она любит, но любит не так, как ей следует, и что двадцать девятого августа случится что-то ужасное. Слова его – в том видении, когда он говорил ей, плача: «Детка моя, прости меня… Прости меня, моё солнышко…» – вернулись к ней – тем ощущением, что с ним вдруг случится что-то – что-то непоправимое, и что он это знает заранее.
– Давайте мы здесь останемся… – предложила она – еле сдерживаясь – от слёз, уже накопившихся.
Лээст взял её руку – тонкие детские пальчики, прижал к губам на мгновение и произнёс, отпуская: «Сколько мы шли с тобой к этому? Всю нашу жизнь, наверное?»
– К чему? – прошептала Верона.
В глазах его – просто бездонных – наконец проявилось отчаяние:
– Малышка моя, прости меня…
– За что? – прошептала Верона.
Эртебран, у которого в принципе на исходе была вся жизнь, и который – на этом исходе, хотел одного единственного – в чём теперь видел смысл – наполнить её ощущением, самым простым по сути – отцовства, хотя бы призрачного, нахмурился и ответил:
– За то, что не смог удержать её. Позволил вернуться в Америку.
Минута прошла в молчании. Наконец Верона спросила:
– Вы до сих пор её любите?
Лээст, не отвечая, закрыл пол-лица ладонью. Плечи его задрожали. Лондон, «Глобус», Режина – оступившаяся, побледневшая – теряющая сознание – от любви – безумной, обрушившейся – всё это кануло в прошлое – счастье его, мечты его, слова её: «Генри, СКАЧАТЬ