Духовные путешествия героев А. С. Пушкина. Очерки по мифопоэтике. Часть I. Алла Арлетт Антонюк
Чтение книги онлайн.

Читать онлайн книгу Духовные путешествия героев А. С. Пушкина. Очерки по мифопоэтике. Часть I - Алла Арлетт Антонюк страница 3

СКАЧАТЬ ее святочный сон, скорее напоминали ей о «больших похоронах». Снова, как и в «Бесах», в восприятии героини прослеживается какое-то раздвоение наблюдаемой картины обряда:

      За дверью крик и звон стакана

      Как на больших похоронах.

«Евгений Онегин» (5:XVi)

      В этом особом приёме изображения прослеживается у Пушкина скрытое метафорическое единство различных по своей сути обрядов. Такое раздвоение в восприятии героя наблюдаемого обряда отражает, в конечном итоге, дуальность мира и относит нас к древнему способу изображения, повторяемому здесь Пушкиным на высоте современного ему повествовательного искусства.

      Пушкин и сам не лишён был дуалистического представления о мире, в его размышлениях в «Евгении Онегине» часто можно заметить высказывания, построенные с помощью художественной антиномии «жизнь-смерть», «увядание-возрождение», как это высказывание лирического героя:

             …с природой оживленной

      Сближаем думою смущенной

      Мы увяданье наших лет,

      Которым возрожденья нет?

«Евгений Онегин» (7:III)

      Сама влюбленность Татьяны обрисована Пушкиным также в мифопоэтическом ключе – там снова метафорические образы, запечатлевшие противопоставление: мёртвого «зерна» – с одной стороны, и «весны» как силы, возрождающей к жизни, – с другой:

      Пришла пора, она влюбилась.

      Так в землю падшее зерно

      Весны огнем оживлено.

«Евгений Онегин» (3: VII)

      В конечном итоге, духовность – это и есть рецептор потустороннего «зерна», из которого и вырастает потом и любовь, и зрелость, и сама жизнь, и творчество.

      Дуалистическое понимание мира, уходящее корнями к древним ритуалам и древним «прамифам» («То были тайные преданья //Сердечной, темной старины»), было свойственно не только Пушкину, но и другим его современникам и литературным предшественникам. Вспомним эпиграф из Державина, который Пушкин взял к одной из глав своего «Дубровского»: «Где стол был яств, там гроб стоял». В строчках Державина, как и во всём замысле самого пушкинского «Дубровского», присутствует непременная для архаичного сюжета фигура обратно-симметричного восприятия ритуала, что так роднит подобное художественное восприятие с мифом – одним из самых древних способов изображения мира. И миф («тайное преданье»), и ритуал «темной старины» («простонародной старины») были связаны, в свою очередь, с реальными эпизодами жизни и смерти человека.

      Шествие как свадебный путь невесты, которое по своему описанию и своей метафорике напоминает одновременно церемонию похорон, мы можем встретить, например, у предшественника Пушкина – писателя Богдановича И. Ф., в его поэме «Душенька»:

      В сей путь, короткий или дальний,

      Устроен был царем порядок погребальный.

      Шестнадцать человек несли вокруг свечи

      При самом свете дня, подобно как в ночи;

      Шестнадцать человек с печальною музыкой,

      Унывный пели стих в протяжности великой;

      Шестнадцать человек, немного тех позадь,

      Несли хрустальную кровать,

      В которой Душенька любила почивать;

      ……………………………………………..

      Потом в параде шел жрецов усатых полк,

      Стихи Оракула неся перед собою.

      ……………………………………………..

      За ними шел сигклит и всяк высокий чин;

      Впоследок ехала печальна колесница,

      В которой с дочерью сидела мать-царица.

      У ног ее стоял серебряный кувшин;

      То был плачевный урн, какой старинны греки

      Давали в дар, когда прощались с кем навеки.

      Отец со ближними у колесницы шел,

      Богов прося о всяком благе,

      И, предая судьбам расправу царских дел,

      Свободно на пути вздыхал при каждом шаге.

      ………………………………………………….

      Иные хлипали, другие громко выли,

      Не ведая, куда везут и дочь и мать;

      Другие же по виду мнили,

      Что Душеньку везут живую погребать.

Богданович И. Ф. «Душенька» (1778)4

      Как и в «Бесах» Пушкина («Домового ли хоронят,//Ведьму ль замуж выдают?»), здесь у Богдановича, предшественника Пушкина, в его описании свадебного шествия можно обнаружить обрядность, скорее напоминающую «порядок погребальный» – то есть, похороны. Здесь свадебный обряд в зеркально-перевёрнутом виде копирует обряд похоронный. Такое изображение можно наблюдать обычно в фольклорно-мифологической традиции. Фольклорный перевертыш «свадьба-похороны» звучит, например, в погребальных плачах, где умершего называют женихом, СКАЧАТЬ



<p>4</p>

«Свадебный путь» Татьяны в Москву «на «ярмарку невест» обставлен у Пушкина схожей процессией, сопровождаемой «прощальным плачем». В качестве эквивалента хрустальной кровати Богдановича, у Пушкина мы найдём перину. Если в свадебной процессии Душеньки, которая ехала в «печальной колеснице», обыгрывается цифра «16» («шестнадцать человек несли …свечи» и т. п.), что связано, очевидно, с 16-летием Душеньки, то в «возок боярский» Лариных было впряжено 18 лошадей – скорее всего, это также аллюзия 18-ти Татьяниных лет:

Обоз обычный, три кибитки

Везут домашние пожитки,

Кастрюльки, стулья, сундуки,

Варенье в банках, тюфяки,

Перины, клетки с петухами,

Горшки, тазы et cetera,

Ну, много всякого добра.

И вот в избе между слугами

Поднялся шум, прощальный плач:

Ведут на двор осьмнадцать кляч,

В возок боярский их впрягают…

…Сбежалась челядь у ворот

Прощаться с барами. И вот

Уселись, и возок почтенный,

Скользя, ползет за ворота.

«Евгений Онегин» (7:XXXI – XXXII)